Поиск по сайту:



Литература: МАЙКОВ А. Н. МАЙКОВ А. Н. ТРИ СМЕРТИ ДРАМА
МАЙКОВ А. Н. ТРИ СМЕРТИ ДРАМА Печать

А. М. МАЙКОВ

ТРИ СМЕРТИ

ЛИРИЧЕСКАЯ ДРАМА

 

посвящается Николаю Аполлоновичу Майкову

Поэт Лукан, философ Сенека и эпикуреец Люций приговорены Нероном к казни,  по поводу Пизонова заговора.

 

Комната в античном вкусе; посредине стол с яствами; около него Люций, эпикуреец, один, как следует, возлежит за обедом.

Сенека пишет завещание. Лукан в глубокой задумчивости. В углублении сцены группа друзей и учеников  Сенеки.

 

Люций (омыв после еды руки водою в чаше,

поданной рабом, говорит)

 

Мудрец отличен от глупца

Тем, что он мыслит до конца.

И вот - я долго наблюдаю

И нахожу, что смерть разит

Всего скорее аппетит.

Я целый час жую, глотаю,

Но всё без вкуса - и не сыт!..

Вина попробуем! Быть может.

Живая Вакхова струя

Желудок дремлющий встревожит...

Ну, кто же пьет со мной, друзья?

Лукан!.. да ты как в лихорадке!

В Сенеке строгий стоицизм

Давно разрушил организм!

И если вы в таком упадке -

Не мудрено, что в этот час

Мой здравый разум бесит вас!

 

Лукан

В час смерти шутки неприличны!

 

Люций

Но лучше умереть шутя,

Чем плакать, рваться, как дитя,

Без пользы!

 

Лукан

 

Мнения различны!

Кто жизнь обжорству посвятил,

Тот потеряет с ней немного!

 

Люций

Э, милый! не суди так строго!

Я, признаюсь, еще б пожил

И неохотно умираю...

Но, чтобы с честью этот шаг

Свершить, - в твоих, мой друг, стихах

Себе отваги почерпаю.

"Посланье к смерти" помнишь ты?

В нем есть высокие черты!

С скелета смерти снял ты смело

Земной фантазии цветы...

Ты помнишь:

(декламирует)

"Друзья! нам смерть страшна лишь чем?

Все кажется, что не совсем,

Не разом мы умрем,

Что будем видеть мы свой труп,

Улыбку неподвижных губ,

Глаза с тупым зрачком;

А мухи стаей по лицу,

Без уваженья к мертвецу,

И по лбу поползут;

И с содроганьем от тебя

Родные, близкие, друзья

В испуге отойдут..."

 

Лукан

Ужасный образ! Как я мог!..

 

Люций

Позволь! В конце - благой урок.

 

(Читает далее.)

"Что даже из земли сырой

За резвой жизнию земной

Следить твой будет слух;

И между тем как над тобой

Весна покров расстелет свой

И запестреет луг -

Червь на тебя уж нападет

И жадно есть тебе начнет

И щеки, и бока..."

 

Лукан

 

(перебивая его)

Да перестань!

 

Люций

(продолжает)

"И будешь вечно рваться ты

На свет из душной темноты -

Да крышка-то крепка!

Но, смертный, знай: твой тщетен страх.

Ведь на твоих похоронах

Не будешь зритель ты!

Ведь вместе с дружеской толпой

Не будешь плакать над собой

И класть на гроб цветы;

По смерти стал ты вне тревог,

Ты стал загадкою, как бог,

И вдруг душа твоя,

Как радость, встретила покой.

Какого в жизни нет земной, -

Покой небытия!"

Ведь превосходно! Эпиктетом

Проникнут живо каждый стих!

Прошу покорно - верь поэтам!

Мечты и верованья их

Подвижней тучек золотых!..

Вы все на колокол похожи,

В который может зазвонить

На площади любой прохожий!

То смерть зовет, то хочет жить,

То снова к жизни .равнодушен...

Задача, право, вас понять!..

 

Лукан

(вспыхнув)

Чти ж этим хочешь ты сказать?

Что ветрен я и малодушен?..

 

Сенека (переставая писать, удерживает Лукана)

Оставьте спор! Прилично ль вам

Безумным посвящать речам

Свои последние мгновенья!

Смерть - шаг великий!

(К Люцию.)

 

Верь, мой друг,

Есть смысл в Платоновом ученье -

Что это миг перерожденья.

Пусть здесь убьет меня недуг, -

Но, как мерцание Авроры,

Как лилий чистый фимиам,

Как лир торжественные хоры.

Иная жизнь нас встретит - там!

В душе, за сим земным пределом,

Проснутся, выглянут на свет

Иные чувства роем целым,

Которым органа здесь нет.

Мы - боги, скованные телом,

И в этот дивный перелом,

Когда я покидаю землю,

Я прежний образ свой приемлю,

Вступая в небо - божеством!

 

Люций

Я спорить не хочу, Сенека!

Но отчего так создан свет.

Что где хоть два есть человека -

И два есть взгляда на предмет?

Твое, как молот, сильно слово -

Но убеждаюсь я в ином...

Существования другого

Не постигаю я умом!

Взгляни на лавры вековые:

Их листья, каждый в свой черед.

Переменяются что год -

Одни спадут, взойдут другие,

А лавр всё зелен, вечно свеж,

И листья будто вечно те ж...

Вот так и мы - Лукан, Сенека,

Слуга покорный ваш - умрет...

Отпадший лист! Но заживет,

Как прежде, племя человека!

Иной появится певец,

Другие будут жить и вздорить,

Страдать, любить, о том же спорить,

О чем и мы с тобой, мудрец!..

Но пусть по смерти жить мы будем!

(Тебе готов я уступить!)

А всё себя мы не принудим

Без сожаленья кончить жить!

Нам неприятна перемена.

Вот что мне кто-то говорил:

На острове каком-то жил

Философ секты Диогена.

Он в бедном рубище ходил,

Спал, где пришлось прилечь к сараю,

Босой, с клюкой, нужда кругом...

Каким уж случаем, не знаю,

Всему вдруг вздумалося краю

Его избрать своим царем.

Что ж? Царский пурпур одевая

И тряпки ветхие скидая,

О них вздохнул он тяжело

И пожалел удел убогой,

Сказав: ведь было же тепло

Под сей циническою тогой!

Не то же ль с жизнию земной?

Достигши вечного предела.

Жалеешь бросить это тело -

Покров убогий и худой!

Ты говоришь, что мы одною

С богами жизнью заживем?

Да лучше ль нам? Ну, как порою,

Смотря, как мы свой век ведем,

Богини с грозными богами,

Как волки, щелкают зубами!

Смотря, как смертный ест и пьет

И с смертной тешится любезной,

Они, быть может, бесполезно

Крепясь, облизывают рот!

Что мне в их жизни без волнений?

Мирами, что ли, управлять?

В них декорации менять,

И, вместо всяких развлечений,

Людьми, как шашками, играть,

И, как актерами плохими,

Отнюдь не увлекаться ими,

Ни скучной пьесой!.. Нет! клянусь,

Я в боги вовсе не гожусь...

 

Лукан

Нет! не страшат меня загадки

Того, что будет впереди!

Жаль бросить славных дел начатки

И всё, что билося в груди,

Что было мне всего дороже,

Чему всю жизнь я посвятил!

Мне страшно думать - для чего же

Во мне кипело столько сил?

Зачем же сила эта крепла,

Росла, стремилась к торжествам?

Титан, грозивший небесам,

Ужели станет горстью пепла?

Не может быть! Где ж смысл в богах?

Где высший разум? Провиденье?

Вдруг человека взять в лесах,

Возвысить в мире, дать значенье,

И вдруг - разбить без сожаленья,

Как форму глиняную, в прах!..

Ужели с даром песен лира

Была случайно мне дана?

Нет, в ней была заключена

Одна из сил разумных мира!

Народов мысли - образ дать,

Их чувству - слово громовое,

Вселенной душу обнимать

И говорить за всё живое -

Вот мой удел! Вот власть моя!

Когда для правды бесприютной,

В сердцах людей мелькавшей смутно,

Скую из слова образ я,

И тут врагов слепая стая

Его подхватит, злясь и лая,

Как псы обглоданную кость, -

Всё, что отвергнуто толпою,

Всё веселилося со мною,

Смотря на жалкую их злость!..

А злоба мрачных изуверов,

Ханжей, фигляров, лицемеров,

С которых маски я сбивал?

Дитя - их мучил и пугал!

Столпов отечества заставить

Я мог капризам льстить моим -

Тем, что я их стихом одним

Мог вознести иль обесславить!

С Нероном спорить я дерзал -

А кто же спорить мог с Нероном!

Он ногти грыз, он двигал троном,

Когда я вслед за ним читал,

И в зале шепот пробегал...

Что ж? не был я его сильнее,

Когда, не властвуя собой,

Он опрокинул трон ногой

И вышел - полотна белее?

Вот жизнь моя! и что ж? ужель

Вдруг умереть? и это - цель

Трудов, великих начинаний!..

Победный лавр, венец желаний!..

О, боги! Нет! не может быть!

Нет! жить, я чувствую, я буду!

Хоть чудом - о, я верю чуду!

Но должен я и - буду жить! Входит центурион со свитком в руке.

 

Люций

(указывая на центуриона)

Вот и спаситель! Ну! покуда

Тут нет еще большого чуда.

 

(К центуриону.)

Какие новости?

Центурион

 

(подавая ему свиток)

 

Декрет

Сената.

 

Люций

Други! шлет привет

Сенат к нам! Уваженье к власти!

 

Лукан

Читай!

 

Люций

Стой! Кто решит вперед -

Жизнь или смерть? Заклад идет?

 

Лукан

Я б разорвал тебя на части

За эти шутки! Вырывает свиток и читает декрет, в котором, между прочим, сказано, что Цезарь, в неизреченной милости своей, избавляет их от позорной казни, дарует им право выбрать род смерти и самим лишить себя жизни; сроку до полуночи. Центурион обязан наблюсти за исполнением декрета и о последующем донести.

 

Люций

Недурен слог. Писать умеют.

 

Лукан

Злодеи! Изверги!

 

Люций

 

Притом

Приличье тонко разумеют -

Что одолжаться палачом

Неблагородно человеку...

 

(К центуриону.)

Но что ты смотришь на Сенеку?

 

Лукан

Ты тронут! Ты потупил взгляд!

В твоем лице следы смущенья!

О, верь мне, то богов внушенье!

Спаси нам. жизнь! Благословят

Тебя народы! Пред тобою

Мудрец с маститой сединою -

Он чист, как дева, как Сократ!

Центурион

Мой долг...

 

Лукан

 

Твой долг! А жить без славы!

Для дикой прихоти губя

Людей, отечество, себя,

Прожить слепцом в грязи кровавой!

О, если долг в твоей груди

Не всё убил, то отведи

Меня в Сенат! Как с поля битвы

Пред смертью ратнику, сказать

Дай мне последние молитвы!

Дай мне пред смертью завещать

Без лжи, перед лицом вселенной,

Всё, что привык я неизменной,

Святою истиной считать! Центурион, не обращая внимания на Лукана, удаляется в глубину комнаты. Лукан продолжает в сильном волнении.

Я им скажу: в них чести нет!

В них ум какой-то мглой одет!

Для них отечество и слава -

Речей напыщенных приправа!

Величие народа в том,

Что носит в сердце он своем;

Убив в нем доблести величье,

Заставив в играх и пирах

Забыть добра и зла различье,

В сердца вселяя только страх,

От правды казнью ограждаясь

И пред рабами величаясь,

Они мечтают навсегда

Избегнуть кары и суда...

Я им скажу: готовят сами

Свой приговор себе они!

Что, упоенные льстецами

И мысля в мире жить одни,

Себе статуи воздвигают,

Как божества, на площадях...

Но век их минет: разломают,

С проклятием растопчут в прах

Отцов статуи их же дети!

Детей проклятий ряд столетий

Не снимет с головы отцов...

 

Сенека

Лукан! оставь, оставь слепцов!

 

Люций

Пришла ж охота на циклопов

На двуутробок и сорок

Взглянуть пред смертью! Взять урок

У них дилемм, фигур и тропов!

 

Лукан

Но как без боя всё отдать!..

Хотя б к народу мне воззвать!

Певец у Рима умирает!

Сенека гибнет! И народ

Молчит!.. Но нет, народ не знает!

Народу мил и дорог тот,

Кто спать в нем мысли не дает!

 

Люций

Да, мил, как бабочка ночная,

Покуда крыльев не ожжет,

Через огонь перелетая...

Народ твой первый же потом

И назовет тебя глупцом.

 

Лукан

 

(закрыв лицо руками)

Но Цезарь!.. Мы ведь с ним когда-то

Росли, играли, как два брата!

Он вспомнит время детских игр

И приговор свой остановит...

В нем сердце есть... Ведь он не тигр...

Рим часто попусту злословит...

Что я ему? Мои мечты

Да песни - все мои заботы!..

 

Люций

Мой бедный мальчик, с жизнью счеты

Еще не кончил, видно, ты! Один из учеников Сенеки входит в комнату. С ним раб. Он говорит шепотом.

 

Ученик

Друзья, чур тише, - я с надеждой!

 

Лукан

Прощенье?..

 

Ученик

 

В доме выход есть;

Со мной две женские одежды.

Пробраться к Тибру, в лодку сесть -

И в Остию! Беги с Луканом,

А я останусь здесь с рабом.

Лукан с ним сходен видом, станом,

Я сед, гляжу уж стариком...

Бегите! Время есть до срока.

И вы уж будете далеко,

Как нас найдут здесь поутру.

 

Лукан

Я говорил, что не умру!

 

Сенека

Беги, Лукан! Мне с сединою

Нейдет уж бегать от врагов.

 

Люций

А жаль! я б посмотрел, каков

Ты в юбке!...

 

Ученик

 

Гибель пред тобою!

Смерть в каждом доме! Целый Рим -

Что цирк. Людей травят зверями.

Постум убит рабом своим;

Пизон вскрыл жилы. Под досками

Раздавлен Кай. Чего ж вам ждать?

 

Сенека

Мой друг, не дважды умирать!

Раз - это праздник!

 

Ученик

 

Но с тобою

Погибнет всё! Ты много нам

Не досказал!

 

Сенека

 

Найдешь и сам

Всё, что осталося за мною, -

Лишь мысли, истину любя.

 

Лукан

Учитель! я молю тебя!

 

Ученик

Ведь ты последняя лампада

Во мраке лжи!

 

Сенека

 

Оставь меня.

Ни просьб, ни лести мне не надо.

Верь, каждый шаг свой - знаю я!

 

Ученик

Я это знал... я знал тебя!

О, горе! Что же будет с нами!..

Жить в мраке, плача и скорбя,

Что свет мелькнул перед глазами -

И скрылся!.. Ты душой высок!

Ты недоступен нам, Сенека!

Ах, правда, в сердце человека

Есть нечто высшее, есть бог!..

Сейчас я видел - и смущеньем

Я поражен как мальчик был...

Я через форум проходил.

С каким-то диким изумленьем

Народ носилки окружил.

В носилках труп Эпихариды...

(Под видом праздников Киприды

Пизон друзей сбирал к ней в дом.)

Вчера она, под колесом,

В жестоких муках, не винилась

И никого не предала!..

Трещали кости, кровь текла...

В носилках петлю изловчилась

Связать платком - и удавилась.

Воскликнул сам центурион:

"В рабынь вселился дух Катонов!"

А Рим? Сенат? Весь обращен

Иль в палачей, или в шпионов!

 

Лукан

Эпихарида!

 

Ученик

 

Да, она

Душа безумных сатурналий!

 

Лукан

И ты хотел, чтоб мы бежали!

 

Люций

Бывают, точно, времена

Совсем особенного свойства.

Себя не трудно умертвить,

Но, жизнь поняв, остаться жить -

Клянусь, немалое геройство!

 

Лукан

И смерть в руках ее была

Для целой половины Рима -

И никого не предала!

А жить бы в золоте могла!

На площадях боготворима

В меди б и в мраморе была,

Как мать отечества!.. О, боги!

Сенека! и взглянуть стыжусь

На образ твой, как совесть, строгий!

Да разве мог я жить как трус?

Нет, нет! Клянусь, меня не станут

Геройством женщин упрекать!

Последних римлян в нас помянут!

Ну, Рим! тебе волчица - мать

Была! Я верю... В сказке древней

Есть правда... Ликтор! я готов...

Я здесь чужой в гнилой харчевне

Убийц наемных и воров!

Смерть тяжела лишь для рабов!

Нам - в ней триумф. (Обнимает Сенеку и друзей и говорит, подняв глаза к небу.)

 

О боги! боги!

Вы обнажили предо мной

Виденья древности седой

И олимпийские чертоги,

Затем чтоб стих могучий мой

Их смертным был провозвещатель!..

Теперь стою я, как ваятель

В своей великой мастерской.

Передо мной - как исполины -

Недовершенные мечты!

Как мрамор, ждут они единой

Для жизни творческой черты...

Простите ж, пышные мечтанья!

Осуществить я вас не мог!..

О, умираю я, как бог

Средь начатого мирозданья! Лукан, обняв Сенеку и Люция, уходит, сопровождаемый ликторами.

 

Сенека (хочет за ним следовать, но останавливается на движение бросившихся к нему учеников и, проведя рукою по челу, говорит тихо и торжественно)

Одну имел я в жизни цель,

И к ней я шел тропой тяжелой.

Вся жизнь моя была досель

Нравоучительною школой;

И смерть есть новый в ней урок,

Есть буква новая, средь вечной

И дивной азбуки, залог

Науки высшей, бесконечной!

Творец мне разум строгий дал.

Чтоб я вселенную изведал

И, что в себе и в ней познал,

В науку б поздним внукам предал;

Послал он ввстречу злобу мне.

Разврат чудовищный и гнусный,

Чтоб я, как дуб на вышине,

Средь бурь, окреп в борьбе искусной,

Чтоб в массе подвигов и дел

Я образ свой напечатлел...

Я всё свершил. Мой образ вылит.

Еще резца последний взмах -

И гордо встанет он в веках.

Резец не дрогнет. Не осилит

Мне руку страх. Здесь путь свершен, -

Но дух мой, жизнию земною

Усовершен и умудрен,

Вступает в вечность... Предо мною

Открыта дверь - и вижу я

Зарю иного бытия... Друзья с воплями обнимают колена философа. Смотря на них, он продолжает.

Жизнь хороша, когда мы в мире

Необходимое звено,

Со всем живущим заодно,

Когда не лишний я на пире,

Когда, идя с народом в храм,

Я с ним молюсь одним богам...

Когда ж толпа, с тобою розно,

Себе воздвигнув божество,

Следит с какой-то злобой грозной

Движенья сердца твоего,

Когда указывает пальцем,

Тебя завидев далеко, -

О, жить отверженным скитальцем,

Друзья, поверьте, нелегко:

Остатки лучших поколений,

С их древней доблестью в груди,

Проходим мертвые, как тени,

Мы как шуты на площади!

И незаметно ветер крепкий

Потопит нас среди зыбей,

Как обессмысленные щепки

Победоносных кораблей...

Наш век прошел. Пора нам, братья!

Иные люди в мир пришли,

Иные чувства и понятья

Они с собою принесли...

Быть может, веруя упорно

В преданья юности своей,

Мы леденим, как вихрь тлетворный,

Жизнь обновленную людей.

Быть может... истина не с нами!

Наш ум ее уже неймёт,

И ослабевшими очами

Глядит назад, а не вперед,

И света истины не видит,

И вопиет: "Спасенья нет!"

И, может быть, иной прийдет

И скажет людям: "Вот где свет!"

Нет! нам пора!.. Открой мне жилы!..

О, величайшее из благ -

Смерть! ты теперь в моих руках!..

Сократ! учитель мой! друг милый!

К тебе иду!.. (Уходит, сопровождаемый учениками.)

 

Люций

Ты кончил хорошо, Сенека!

И славно выдержал!.. Ну, вот -

Героем меньше!.. Злость берет.

Как поглядишь на человека!

Что ж из того, что умер ты?

Что духом до конца не падал?

Для болтовни, для клеветы

Ты Риму разговоров задал

Дня на два! Вот и подвиг твой! (Смотрит в окно на небо и дальние горы.)

Как там спокойно! Горы ясны...

Вот так и боги безучастно

С небес глядят на род людской!

Да что и видеть?..

(Оглядывается в комнату.)

 

Здесь ужасно

И жить, не только умирать!

А жить осталося не много...

Что ж пользы Немезиде строгой

Час лишний даром отдавать?

Для дел великих отдых нужен,

Веселый дух и - добрый ужин...

По смерти слава - нам не в прок!

И что за счастье, что когда-то

Укажет ритор бородатый

В тебе для школьников урок!..

До тайн грядущих - нет мне дела!

И здесь ли кончу я свой век

Иль будет жить душа без тела -

Всё буду я не человек!..

Ну, а теперь, пока я в силе,

С почетом отпустить могу

Я тело - старого слугу...

Эй, раб!

Входит раб.

 

Люций

В моей приморской вилле

Мне лучший ужин снаряди,

В амфитеатре, под горами.

Мне ложе убери цветами;

Балет вакханок приведи,

Хор фавнов... лиры и тимпаны...

Да хор не так, как в прошлый раз:

Пискун какой-то - первый бас!..

В саду открой везде фонтаны;

Вот ключ: там в дальней кладовой

Есть кубки с греческой резьбой, -

Достань. Да разошли проворно

Рабов созвать друзей... Пускай,

Кто жив, тот и придет. Ступай

К Марцеллу сам. Проси покорно,

Хранится у него давно

Горацианское вино.

Скажи, что господин твой молит

Не отказать ему ни в чем,

Что нынче - умирать изволит!

Ну, всё... ты верным был рабом

И не забыт в моей духовной.

Раб упадает к его ногам.

Да не торгуйся, не скупись -

Чтоб ужин вышел баснословный!..

Да! главное забыл... Стучись

В палаты Пирры беззаботной!

Снеси цветов корзины ей,

И пусть, смеяся безотчетно,

Она ко мне, весны светлей,

На ужин явится скорей.

Раб уходит.

И на коленях девы милой

Я с напряженной жизни силой

В последний раз упьюсь душой

Дыханьем трав и морем спящим,

И солнцем, в волны заходящим,

И Пирры ясной красотой!..

Когда ж пресыщусь до избытка,

Она смертельного напитка,

Умильно улыбаясь, мне,

Сама не зная, даст в вине,

И я умру шутя, чуть слышно,

Как истый мудрый сибарит,

Который, трапезою пышной

Насытив тонкий аппетит,

Средь ароматов мирно спит.

<1851>

ПРИМЕЧАНИЯ

Три смерти.

Впервые - "Библиотека для чтения", 1857, No 10, с. 195, с подзаг. "Лирическая сцена из древнего мира", без посвящ., с обширными авторскими примечаниями, более не переиздававшимися, и цензурной купюрой ст. 284-292, замененных двумя строками точек. Окончательный текст впервые - Полн. собр. соч. А. Н. Майкова, СПб., 1893, т. 3, с. 3. Лирическая драма "Три смерти" представляет собой часть обширного творческого замысла Майкова, связанного с постоянным интересом поэта к истории античности и раннего христианства. Замысел возник в конце 1830-х годов. Первой попыткой его воплощения явились "римские сцены времен пятого века христианства" "Олинф и Эсфирь" (1841), напечатанные в "Стихотворениях Аполлона Майкова", СПб., 1842. В предисловии к публикации автор писал, что эти сцены "суть опыт изобразить противоположность" двух начал, которые явились в Римской империи периода упадка и "не могли остаться в мире: чувственность и духовность, жизнь внешняя и внутренняя, явились во вражде, в противодействии, в борьбе на жизнь и смерть". Первый опыт не удался поэту, "римские сцены" при его жизни никогда не перепечатывались полностью. Значительную роль в дальнейшем формировании драматического цикла сыграл, по-видимому, отзыв Белинского, в котором не только были отмечены серьезные недостатки "Олинфа и Эсфири", но и определены возможности развития интересовавшей Майкова темы, им не реализованные (В. Г. Белинский. Поли, собр. соч. в 13 тт., М., 1953-1959, изд. АН СССР, т. VI, с. 2223). Мысли Белинского об истории Рима, обращенные скорее в современность, чем в прошлое, оказались созвучными размышлениям и настроениям поэта и в какой-то мере способствовали созданию лирической драмы "Три смерти". Работе Майкова над драматическим циклом предшествовало и сопутствовало серьезное изучение важнейших источников и исторических сочинений, относящихся к интересовавшей его эпохе. В биографических заметках второй половины 1850-х годов он писал: "Изучение философских систем породило "Три смерти", пьесу, которая писалась долю, или, лучше сказать, за которую я принимался несколько раз, обделывая то одно, то другое лицо, смотря по тому, находился ли я под влиянием стоицизма или эпикуреизма" (Ежегодник, 1975, с. 80). С другой стороны, замечал автор в письме к С. С. Дудышкину от 19 мая 1858 г., "...я не мог этих философов заставить остаться отвлеченными идеями, - в каждом из них сказывается человек, несмотря на то, что у каждого в голове теория; Лукан - малодушный мальчик, который, по восприимчивой натуре, в минуту может быть героем; Сенека все-таки вышел стариком и падает перед сомнением в своем призвании; Люций тоже иногда выходит из себя" (Ежегодник, 1975, с. 108). В набросках предисловия к "Трем смертям" поэт дает истолкование того периода истории, к которому относится его произведение, и характеризует главных действующих лиц драматического действия: "Всякому ясно, что эта пьеса представляет три взгляда на жизнь людей древнего мира, в эту эпоху уже быстро катившегося к своему падению <...> Сам этот эпикуреец более по имени эпикуреец, или представитель эпикурейцев последних времен Рима, когда они далеко ушли от учения своего основателя <...> Они в эти времена скорее были скептики в своих метафизических понятиях, и из доктрин учителя сохранили только любовь к наслаждениям земными благами <...> Сенека представляет противуположную сторону - твердое убеждение в своей философии - и страдание оттого, что она отвергнута миром, и оттого, что он чувствует бессилие человека спасти мир без непосредственной помощи божества. Лукан - молодой человек, избалованный счастьем, увлекающийся минутой. Спасти жизнь - его главная цель. Оттого такая непоследовательность в его мыслях: то он стращает возмутить Рим, то рвется у ног Нерона испросить прощение. Геройский конец женщины вдохновляет его - и он умер героем. В изложенных мною общих чертах я строго старался соблюсти историческую верность. Характер эпохи, картина общества, характер каждого лица - вот черты, от которых уклониться было бы грех. Что же до фактической верности - то перед нею я сильно погрешил: впрочем, кто хочет знать историю, тот обратится к Тациту, а не к моей пьесе, которая не более как поэтическое воспроизведение в картине духа эпохи". Как видно из незаконченных примеч. Майкова к драме, он собирался специально оговорить наиболее существенные отступления от исторических фактов, как, например, сцена смерти Сенеки, В "Трех смертях" можно отметить и ряд других эпизодов, восходящих к сочинениям историков, но переданных с некоторыми изменениями. Таков, например, рассказ Лукана о поэтическом состязании с Нероном или Ученика - об Эпихариде. Драма была закончена, по-видимому, в конце 1851 г. Ее первоначальная редакция под загл. "Выбор смерти", значительно более острая с политической точки зрения, чем окончательная, по цензурным условиям не могла быть ни поставлена, ни напечатана, распространялась в списках и воспринималась как протест против тирании, как выступление в защиту свободы личности и свободы слова. "Майков написал превосходное стихотворение "Выбор смерти"... - писал П. А. Плетнев Я. К. Гроту 29 сентября 1851 г. - Это что-то небывалое в новейшей поэзии нашей" (Переписка Я. К. Грота с П. А. Плетневым, т. 3, Пб., 1896, с. 559). "Оба новые стихотворения свои, - продолжал он 31 октября того же года, - Майков читал у меня сам: одно "Выбор смерти", а другое "Савонарола" <...> Только теперь и думать нельзя о напечатании: цензура покамест похожа на удава, который инстинктивно бросается душить все, что дышит" (Там же, с. 560). 19 ноября того же года Плетнев писал М. П. Погодину: "О печатании новых стихотворений Майкова при нынешней цензуре нечего и думать, хотя в них ничего нет, кроме высокой и прекрасной исторической истины" (ГБЛ). "Весело думать - и почти не верится, - писал Г. П. Данилевский Погодину 26 декабря 1851 г., - что в наше время еще являются такие произведения, как "Свои люди - сочтемся!" и "Выбор смерти"!" (Жизнь и труды М. П. Погодина, кн. XI, СПб., 1897, с. 414). В декабре 1854 г. драма была разыграна в доме архитектора А. Штакеншнейдера, причем Сенеку играл автор, Лукана - поэт В. Г. Бенедиктов, Люция - домашний учитель рисования Н. О. Осипов (Е. А. Штакеншнейдер. Дневник и записки, М. -Л., 1934, с. 44). Современники и в дальнейшем высоко оценивали "Три смерти". "С новым удовольствием прочел я лучшее поэтическое произведение нашего времени в октябрьской Библиотеке <для чтения>, - писал Майкову 27 ноября 1857 г. известный публицист П. Л. Лавров, - и с нетерпением ожидаю появления полного собрания стихотворений не только первого, но и единственного нашего объективного поэта" ("Литературный архив", т. 2, М. -Л., 1940, с, 285). В "Трех смертях" "мы не можем не признать венца всей майковской деятельности..." - утверждал в 1859 г. критик А. В. Дружинин (А. В. Дружинин. Собр. соч. в 8 тт., Пб., 1865-1867, т. 7, с. 513). В 1861 г. Д. И. Писарев назвал "Три смерти" в числе лучших произведений Майкова (Д. И. Писарев. Собр. соч. в 4 тт., М. -Л., 1955-1956, т. 1, с. 196). М. Горький рекомендовал включить драму "Три смерти" в один из сборников русской поэзии, выпускавшихся издательством 3, И. Гржебина. Николай Аполлонович Майков (1796-1873) - отец поэта. "Посланье к смерти" - оригинальное стих. Майкова. В черновых тетрадях поэта сохранился его набросок (др. ред., с датой: 1851. Ноябрь). Как волки, щелкают зубами! - К этому стих, в "Библиотеке для чтения" примеч. автора: "Здесь Люций пародирует насмешки Лукиана над языческими богами - черта, показывающая лучше всего падение веры в древнюю мифологию в римском мире". Ну, Рим! тебе волчица - мать и т. д. - По преданию, Рим был основан братьями-близнецами Ромулом и Ремом, которых нашла в лесу и выкормила своим молоком волчица. Иные люди в мир пришли. - Эту мысль Майков комментировал следующим образом: "Имелося в виду предание о знакомстве Сенеки с апостолом Павлом" (см. Ф. Д. Батюшков. "Два мира". Трагедия А. Н. Майкова - В его кн.: Критические очерки и заметки, т. 1, СПб., <1900>, с. 65). Речь идет о легенде, распространявшейся в средние века католической церковью, которая высоко ставила учение Сенеки. Горацианское вино - фалернское, воспетое в одах





 

Добавить комментарий

ПРАВИЛА КОММЕНТИРОВАНИЯ:
» Все предложения начинать с заглавной буквы;
» Нормальным русским языком, без сленгов и других выражений;
» Не менее 30 символов без учета смайликов.